Иммануил Валлерстайн: "Конец знакомого мира. Социология XXI века."
"Изменения бесконечны. Ничто не меняется".
Самоподдерживающиеся исторические системы время от времени разрушаются. Они разрушаются по причине своего комплексного характера и в силу того, что происходящие в них процессы со временем все сильнее выводят их из равновесного состояния. В конечном счете проявляющиеся в их развитии тенденции доводят до точки бифуркации, и хаотические подвижки опосредуют мучительный переход к некоему новому системному порядку, основные черты которого никогда не могут быть заранее предугаданы.
Автору представляется, что социум первой половины XXI века по своей сложности, неустойчивости и вместе с тем открытости намного превзойдет все, виденное нами в веке XX-м. Он утверждает это, основываясь на трех исходных предпосылках.
Первая предполагает, что исторические системы, как и любые другие, имеют ограниченный срок жизни. У них есть начало и длительный период развития, но в итоге, по мере того, как они все дальше отклоняются от равновесия и достигают точки бифуркации, наступает конец.
Вторая исходная посылка гласит, что в таких точках бифуркации незначительные воздействия приводят к масштабным изменениям, а последствия самих бифуркаций по своей природе непредсказуемы.
Третья посылка заключается в том, что современная миро-система как система историческая вступила в стадию завершающего кризиса и вряд ли будет существовать через пятьдесят лет. Однако, поскольку результаты кризиса не могут быть определены заранее, мы не знаем, станет ли пришедшая на смену новая система (или системы) лучше или хуже той, в которой мы живем ныне. Но что мы действительно знаем - это то, что переходный период будет грозным временем потрясений, поскольку цена перехода крайне высока, его перспективы предельно неясны, а потенциал воздействия небольших изменений на итоговый результат исключительно велик.
Крах коммунизма одновременно с упадком национально-освободительных движений в "третьем мире" и кризисом доверия к кейнсианской модели на Западе - все это вместе и одновременно стало отражением массового разочарования в жизненности и реалистичности всех предлагавшихся реформистских программ. Такое разочарование, как бы его ни оценивали, подрывает легитимность государств в массовом сознании лишает их население каких-либо оснований терпеть продолжающуюся и нарастающую поляризацию в структуре нашей миро-системы. Поэтому Валлерстайн предсказывает серьезные потрясении, сопоставимые с теми, свидетелями которых мы были в 90-е годы, распространяющихся от босний и руанд нашего мира до более богатых (и, предположительно, более стабильных) регионов мира будущего (таких, как Соединенные Штаты).
Из этих предпосылок вытекают, по мнению автора, некоторые выводы и заключения политического характера.
Первый вывод состоит в том, что прогресс, вопреки всем наставлениям Просвещения, вовсе не неизбежен. Но это не означает, что по этой причине он невозможен. За несколько последних тысячелетий мир не стал более нравственным, но он мог стать таким. Мы способны двигаться в направлении того, что Макс Вебер называл "сущностной рациональностью", т.е. к рациональным ценностям и рациональным целям, достигаемым посредством коллективных и разумных действий.
Второй вывод состоит в том, что вера в определенность - фундаментальная посылка модернити - обманчива и вредна. Современная наука, будучи наукой картезианско-ньютоновской, основывается на несомненной определенности. Изначально предполагается существование объективных универсальных законов, управляющих всеми естественными явлениями, равно как и возможность их научного постижения. Отсюда следует, что на основе определенного набора исходных данных мы можем точно просчитать прошлое и будущее.
В настоящее время постулат определенности жестко и убедительно критикуется в рамках самого естествознания. В книге Ильи Пригожина La fin certitudes [1], в которой он утверждает, что даже наиболее строго описываемые естественными науками системы - динамические механические системы - управляются стрелой времени и неизбежно отклоняются далеко от равновесия. Эти новые взгляды получили название теории неравновесности как потому, что они строятся на том, что ньютоновская определенность имеет место только в очень ограниченных и простых системах, так и потому, что, согласно им, Вселенная демонстрирует эволюционное нарастание сложности, и подавляющее большинство ситуаций не может быть объяснено исходя из тезисов о линейном равновесии и обратимости времени.
Третий вывод сводится к тому, что в социальных системах, самых сложных, а потому наиболее трудно поддающиеся анализу системах во Вселенной, постоянно идет борьба за построение лучшего общества. Более того, именно в периоды перехода от одной исторической системы к другой (природу которой мы не можем знать заранее) эта борьба приобретает наибольшее значение. Или, другими словами, только в такие переходные периоды то, что мы называем свободной волей, превозмогает давление существующей системы, стремящейся к восстановлению равновесия. Таким образом, фундаментальные изменения возможны, хотя и никогда не предопределены, и это взывает к моральной ответственности, побуждая нас действовать рационально, с честными намерениями и решимостью найти более совершенную историческую систему.
Четвертый вывод автора состоит в том, что неопределенность прекрасна, а определенность, имей она место на самом деле, означала бы моральную смерть. Знай мы наверняка наше будущее, не существовало бы нравственного побуждения предпринимать что бы то ни было. Мы были бы вольны потакать любым страстям и пестовать свой эгоизм, поскольку все действия укладывались бы в рамки предписанной определенности. Если же ничего не определено окончательно, то будущее открыто для творчества - как человеческого, так и всей природы. Оно открыто навстречу возможностям, а значит - и лучшему миру.
сохраняющей актуальность проблемой современного мира, которая заключается в сочетании громадного материального и технического прогресса с исключительной поляризацией населения планеты. И хотя большинство людей в посткоммунистическом мире чувствуют огромное облегчение от того, что коммунистическая интерлюдия осталась позади, вовсе не очевидно, что они, как и все остальные, оказались в мире более безопасном, более обнадеживающем или более приспособленным для жизни.
Начать с того, что на протяжении следующих пятидесяти лет мир обещает быть намного более жестоким, чем во времена холодной войны, из которых мы вышли. Холодная война была хорошо "поставленным" действом, жестко ограниченным обоюдным стремлением США и Советского Союза избежать ядерной войны между собой, а также тем существенным фактом, что обе страны обладали достаточной силой для того, чтобы этой войны действительно не допустить. Но ситуация радикально изменилась. Военная мощь России, хотя она все еще велика, заметно ослабла. То же, необходимо заметить, относится и к военной мощи США, хотя и в меньшей степени. В частности, Соединенные Штаты больше не располагают тремя составляющими, которые обеспечивали их военное могущество в прошлом: денежными средствами, готовности населения страны нести издержки военных действий, а также политическим контролем над Западной Европой и Японией.
Результаты уже налицо. Стало крайне трудно сдерживать нарастающие локальные вспышки насилия (Босния, Руанда, Бурунди, Югославия, Чечня, Грузия и т.д.). В течение следующих 25 лет будет фактически невозможно ограничить распространение вооружений, и нам следует ожидать значительного расширения круга стран, располагающих ядерным, а также биологическим и химическим оружием. Более того, учитывая, с одной стороны, относительное ослабление США и разделение сильнейших государств на три группы, а с другой - продолжающуюся экономическую поляризацию миро-системы по линии Север - Юг, мы должны предусмотреть вероятность новых умышленных военных провокаций со стороны Юга (вроде тех, что предпринимаются Саддамом Хусейном) (1998 год).
Второй новый элемент - это миграция в направлении с Юга на Север (включающая миграцию из Восточной Европы в Западную). Такая миграция характерна для капиталистического миро-хозяйства на протяжении последних пятисот лет. Налицо, однако, три изменения. Первое - это транспортная технология, которая намного облегчает процесс миграции. Второе - масштабы всемирной экономической и демографической поляризации, значительно усиливающие глобальное давление в сторону миграции. Третье - распространение демократической идеологии, подрывающей политические возможности богатых стран противостоять такому давлению.
Что же должно произойти? В краткосрочном плане это кажется очевидным. В богатых странах мы увидим рост правых движений, фокусирующих свою риторику на необходимости ограничения притока иммигрантов. Тем не менее мы станем свидетелями роста реальной миграции.
Среднесрочные последствия также вполне понятны. Появится статистически значительная группа семей мигрантов (нередко включая семьи второго поколения) - низкооплачиваемых, социально не интегрированных и почти наверняка лишенных политических прав. Эти люди составят фактически наинизший слой рабочего класса в каждой стране. Если это произойдет, то опять повторится ситуация, в которой находилась Европа до 1848 года, - наличие сосредоточенного в городах низшего класса, четко определяемого на сей раз по этническому признаку, не имеющего прав, но с большими претензиями к обществу. Именно такая ситуация привела к появлению первого призрака, о котором говорили Маркс и Энгельс.
Однако есть еще одно отличие от 1848 года. В XIX веке и еще около двадцати лет назад миро-система находилась на гребне огромного оптимизма в отношении будущего. Мы жили в эпоху, когда каждый был уверен, что история на стороне прогресса. Эта вера имела важнейшее политическое значение - она была мощной стабилизирующей силой. Она порождала терпимость, поскольку убеждала каждого, что когда-то все станет лучше, когда-нибудь в недалеком будущем, доступном по крайней мере для его детей. Она была тем, что оправдывало существование либерального государства и делало его приемлемой политической структурой. Сегодня мир потерял эту веру и, потеряв ее, утратил важную стабилизирующую силу.
Этой потерей веры в неизбежное реформирование объясняется тот явный поворот против государства, который мы наблюдаем сегодня повсеместно. Никто никогда по-настоящему не любил государство, но подавляющее большинство позволяло государству постоянно наращивать свою власть, поскольку видело в нем проводника реформ. Но если государство не может выполнять эту функцию, то зачем его терпеть? Однако если у нас е будет сильного государства, то кто обеспечит нам повседневную безопасность? Ответ: тогда мы должны обеспечить ее для себя сами. И это возвращает весь мир назад, в период, когда зарождалась современная миро-система. Именно для того, чтобы уйти от необходимости создания и поддержания своей локальной безопасности, мы занялись созданием современной государственной системы.
И последнее, но не такое уже слабое, отличие. Оно называется демократизацией. Все говорят о ней, и она действительно имеет место. Но демократизация не уменьшает, а, напротив, лишь усиливает великий беспорядок. Это происходит, поскольку большинством людей демократизация понимается прежде всего как требование равных прав на получение трех основных благ: приемлемого дохода (работы, а позже пенсии), доступа к образованию для детей и адекватного медицинского обслуживания. По мере расширения демократизации люди настаивают не просто на получении этих благ, но также на регулярном повышении их минимально допустимого уровня. Однако их обеспечение, отвечающее таким требованиям невероятно дорого - даже для богатых стран, не говоря уже о России, Китае, Индии. Единственный путь к тому, чтобы каждый действительно смог получать больше таких благ, состоит в создании новой системы распределения мировых ресурсов, радикально отличающейся от той, что мы имеем сегодня.
Так как же нам назвать этот третий призрак? Призраком дезинтеграции государственных структур, в которые люди больше не верят? Призраком демократизации и требований радикально новой системы распределения? Предстоящие 25-50 лет будут отмечены долгими политическими дебатами о том, как обойтись с этим новым призраком. Сегодня невозможно предсказать результат такой всемирной политической дискуссии, которая обернется такой же всемирной политической борьбой. Однако очевидно, что обязанностью социологов (политологов) является оказание помощи в прояснении вариантов предстоящего нам политического выбора.
...То, что мы наблюдаем сегодня, представляется не окончательным триумфом мирового капитализма, а его первым и единственным подлинным кризисом.
Рассмотрим четыре долгосрочные тенденции, каждая из которых приближается к своему пределу и каждая из которых крайне опасна для капиталистов, занятых бесконечным накоплением капитала. Первой из них, причем чаще всего выпадающей из поля зрения, является повсеместное разрушение сельского уклада жизни. Еще 200 лет назад от 80 до 90% населения было сельским.
Прибавочная стоимость всегда делится между владельцами капитала и трудящимися. Наиболее удобным решением может стать сохранение за высокооплачиваемыми работниками возможности находить себе применение, а также вовлечение в совокупную мировую рабочую силу новых групп людей, не обладающих политическим влиянием и по ряду причин согласных получать крайне низкую заработную плату, что приводят к снижению средних издержек производства. На протяжении пяти столетий капиталисты постоянно рекрутировали этих людей из сельской местности превращали их в городских пролетариев; при этом последние оставались низкооплачиваемыми работниками лишь некоторое время, в течение которого в рабочую силу вовлекались новые массы. Разрушение сельского уклада угрожает этому основополагающему процессу, подрывая способность капиталистов сохранять прежние масштабы прибыли.
Вторая долгосрочная тенденция - это то, что называют экологическим кризисом. Величина прибыли всегда отчасти определялась тем, что капиталисты не возмещали полных издержек производства того или иного товара. Часть таковых "экстернализировалась", то есть пропорционально перекладывалась на широкие массы населения, а в конечном итоге и на все человечество. Мир стоит сегодня перед выбором между экологической катастрофой или интернационализацией издержек. Между тем увеличение издержек производства на сумму соответствующих затрат серьезно угрожает возможностям накопления капитала.
Третьей опасной для капиталистов тенденцией является демократизация мира. С XIX века в Европе была инициирована программа уступок, которую теперь называют государством благосостояния. Она предполагает расходы на социальные нужды: ассигнования на нужды детей и престарелых, образование и медицинское обслуживание. Естественно, деньги могут быть получены лишь за счет меньшего накопления капиталов. Ни раньше, ни сегодня демократизация не соответствовала и не соответствует интересам капиталистов.
Четвертым фактором становится смена прежних тенденций развития государственной власти прямо противоположными. На протяжении четырех столетий государства, игравшие роль инструмента, способного корректировать развитие миро-системы, обретали все большую власть как во внутренних, так и в международных делах. Это имело особое значение для капитала, несмотря на его антигосударственную риторику. Государства гарантировали порядок, но, что не менее важно, они гарантировали и существование монополий, являющихся важнейшим средством накопления капитала. Но государства уже не могут выполнять свою регулирующую функцию. Демократизация мира и экологические проблемы породили исключительно высокие требования к государственным структурам, поставившие большинство из них на грань фискального кризиса.
... Капиталистическая миро-система не может адекватно функционировать без сильных (разумеется, в неравной степени) государств, образующих устойчивую межгосударственную систему. Однако капиталисты не могут выдвигать этатистских требований по идеологическим соображениям, поскольку их легитимность зиждется на экономической эффективности и общем росте благосостояния, а не порядке или гарантировании прибылей. ... Поэтому мы наблюдаем повсеместное возникновение негосударственных "групп", берущих на себя обеспечение самозащиты и заботу о собственном благосостоянии. Мы стоим на верном пути к глобальному хаосу. Налицо признаки распада миро-системы модернити и капитализма как цивилизации.
Не следует сомневаться в том, что привилегированные группы попытаются сохранить свое особое положение. Но в силу названных причин столь же очевидно, что они могут достичь этого, лишь создав новый механизм регулирования системы. Мир находится на перепутье. Хаос сменится новым порядком, отличным от известного нам. Отличным, но не обязательно более совершенным.
Мы вступаем в период испытаний. Его последствия неопределенны. Мы не знаем, какой тип исторической системы придет на смену ныне существующему. Но мы наверняка знаем, что та своеобразная система, современниками которой мы являемся, система, в которой государства играли ключевую роль в обеспечении безграничного накопления капитала, не способна более функционировать.
Сегодня повсюду в мире мы наблюдаем ослабление государственных структур, а это приводит к растущему чувству незащищенности и созданию все большего чиста специальных охранных структур. В некотором смысле это дорого назад, к феодализму.
Что можно сказать о социальных изменениях в рамках такого сценария? Можно утверждать, что мы опять стали свидетелями гибели исторической системы, аналогичной краху европейского феодализма пять или шесть столетий назад. Что будет дальше? Точного ответа на этот вопрос мы не можем знать. Мы находимся в состоянии системной бифуркации,а это значит, что весьма незначительные разрозненные действия различных групп могут радикально изменить направление векторов и институциональные формы. Можем ли мы сказать, что живем в самый разгар фундаментальных структурных изменений? Даже этого мы не в состоянии утверждать. Мы лишь можем утверждать, что нынешняя историческая система вряд ли просуществует сколь-либо длительный срок (быть может, максимум пятьдесят лет). Что придет ей на смену? Это может быть другая структура, в основе своей похожая на нынешнюю, а может быть и структура, радикально от нее отличающаяся. Это может быть одна структура, общая для целого географического региона, или же множество структур в разных уголках планеты. Как аналитики мы не будем уверены в результате до тех пор, пока процесс не завершится. Как участники процесса, живущие в реальном мире, мы будем делать все, что сочтем целесообразным для создания разумного общества.
В данном случае Валлерстайн предложил метод анализа той или иной исторической системы с точки зрения социальных изменений, используя в качестве примера анализ современной миро-системы. Когда некая историческая система находится в стадии генезиса или распада (распад одной системы - это всегда генезис другой или других систем), можно назвать это социальным изменением, при котором историческая система одного типа заменяется исторической системой другого типа. Примером может служить ситуация в Западной Европе, когда феодализм был вытеснен капитализмом. Но если одна историческая система сменяется другой системой того же типа, то это нельзя назвать социальным изменением. Примером могут служить события в Китае, когда империю династии Мин сменила империя маньчжуров. Эти империи отличались друг от друга во многих аспектах, но не по существу. В настоящее время мы переживаем время глубокой трансформации нашей миро-системы, но пока не знаем, повлечет ли это за собой фундаментальные социальные изменения или нет.
Такой альтернативный метод анализа представлений о социальных изменениях позволяет нам убедиться, что при рассмотрении действующей исторической системы видимость социальных перемен может быть очень обманчивой. Детали могут изменяться, но качества, определяющие суть системы, могут оставаться прежними. Если нас интересуют фундаментальные изменения, следует пытаться обнаружить длительные тренды и отличать их от циклических ритмов, а также прогнозировать, до каких пор эти долговременные тенденции могут набирать силу, не нарушая равновесия, лежащего в основе системы.
Более того, когда мы переходим от анализа конкретной исторической системы к анализу общей истории человечества, то у нас нет каких бы то ни было оснований предполагать наличие линейной тенденции. До сих пор в известной нам истории любые расчеты, основанные на таком предположении, давали весьма неопределенные результаты и порождали великий скепсис в отношении любых теорий прогресса. Возможно, социологи 20 000 года, имея материал для более глубокого взгляда в историю, смогут утверждать, что глобальные долговременные тенденции существовали всегда, вопреки всем циклическим ритмам, о которых свидетельствуют кажущиеся постоянными переходы от исторических систем одного типа к историческим системам другого. Может быть. Пока же автору с философских и нравственных позиций представляется более благоразумным допустить, скорее, возможность прогресса, чем его предопределенность. Осмысление последних пяти столетий заставляет нас усомниться в том, что история современной миро-системы являет собой пример заметного прогресса нравов и, напротив, оставляет основания считать ее примером их упадка.
Сегодня, как и в другие моменты упадка исторических систем, мы стоим перед историческим выбором, на окончательный итог которого может реально повлиять наш личный и коллективный вклад. Однако сегодняшний выбор в одном отличается от предыдущих. Это первый выбор, в который вовлечен весь мир, поскольку историческая система, в которой мы живем, впервые охватывает всю планету. Исторический выбор - это моральный выбор, но рациональный анализ социологов может сделать его осмысленным и, таким образом, определить нашу моральную и интеллектуальную ответственность.
Перевод с английского под редакцией В.Л. Иноземцева. Москва. Логос. 2003.
[1] Prigogin, I. La fin certitudes, Paris: Odile Jacob, 1996.
